Я вижу перед собой правильно начерченные квадраты. Боль в плече и правом бедре заставяет меня изменить положение. Я лежал ничком, теперь я с большим трудом подпимаюсь на колени. Все члены мои затекли и плохо сгибаются. Я оглядываюсь и вижу себя в своей комнате, стоящего на коленях посередине пола. Сознание и память медленно возвращаются ко мне. Я еще раз оглядываю комнату и вижу, что на кресле у окна будто сидит кто-то.В комнате не очень светло, потому что сейчас, должно быть, белая ночь. Я пристально вглядываюсь. Господи! Неужели эта старуха все ещё сидит в моем кресле? Я вытягиваю шею и смотрю. Да, конечно, это сидит старуха, и голову опустила на грудь. Должно быть, она уснула.

Я поднимаюсь и прихрамывая подхожу к ней. Голова старухи опущена на грудь, руки висят по бокам кресла. Мне хочется схватить эту старуху и вытолкать её за дверь.

- Послушайте,- говорю я, - вы находитесь в моей комнате. Мне надо работать. Я прошу вас уйти.

Старуха не движется. Я нагибаюсь и заглядываю старухе в лицо. Рот у нее приоткрыт и изо рта торчит соскочившая вставная челюсть. И вдруг мне делается все ясно: старуха умерла.

Меня охватывает страшное чувство досады. Зачем она умерла в моей комнате? Я терпеть не могу покойников. А теперь возись с этой падалью, иди разговаривать с дворником и управдомом, объясняй им, почему эта старуха оказалась у меня. Я с ненавистью посмотрел на старуху. А может быть, она и не умерла? Я щупаю её лоб. Лоб холодный. Рука тоже. Ну что мне делать?

Я закуриваю трубку и сажусь на кушетку. Безумная злость поднимается во мне.

- Вот сволочь! - говорю я вслух.

Мёртвая старуха как мешок сидит в моём кресле. Зубы торчат у нее изо рта. Она похожа на мёртвую лошадь.

- Противная картина,- говорю я, но закрыть старуху газетой не могу, потому что мало ли что может случиться под газетой.

За стеной слышно движение: это встает мой сосед, паровозный машинист. Ещё того не хватало, чтобы он пронюхал, что у меня в комнате сидит мертвая старуха! Я прислушиваюсь к шагам соседа. Чего он медлит? Уже половина шестого! Ему давно пора уходить. Боже мой! Он собирается пить чай! Я слышу, как за стенкой шумит примус. Ах, поскорее ушел бы этот проклятый машинист!

Я забираюсь на кушетку с ногами и лежу. Проходит восемь минут, но чай у соседа еще не готов и примус шумит. Я закрываю глаза и дремлю.

Мне снится, что сосед ушел и я, вместе с ним, выхожу на лестницу и захлопываю за собой дверь с французским замком. Ключа у меня нет, и я не могу попасть обратно в квартиру. Надо звонить и будить остальных жильцов, а это уж совсем плохо. Я стою на площадке лестницы и думаю, что мне делать, и вдруг вижу, что у меня нет рук. Я наклоняю голову, чтобы лучше рассмотреть, есть ли у меня руки, и вижу, что с одной стороны у меня вместо руки торчит столовый ножик, а с другой стороны - вилка.

- Вот,- говорю я Сакердону Михайловичу, который сидит почему-то тут же на складном стуле. - Вот видите, - говорю я ему, - какие у меня руки?

А Сакердон Михайлович сидит молча, и я вижу, что это не настоящий Сакердон Михайлович, а глиняный.

Тут я просыпаюсь и сразу же понимаю, что лежу у себя в комнате на кушетке, а у окна, в кресле, сидит мертвая старуха.

Я быстро поворачиваю к ней голову. Старухи в кресле нет. Я смотрю на пустое кресло, и дикая радость наполняет меня. Значит, это всё был сон. Но только где же он начался? Входила ли старуха вчера в мою комнату? Может быть, это тоже был сон? Я вернулся вчера домой, потому что забыл выключить электрическую печку. Но, может быть, и это был сон? Во всяком случае, как хорошо, что у меня в комнате нет мертвой старухи и, значит, не надо идти к управдому и возиться с покойником!

Однако, сколько же времени я спал? Я посмотрел на часы: половипа десятого, должно быть утра.

Господи! Чего только не приснится во сне!

Я спустил ноги с кушетки, собираясь встать, и вдруг увидел мертвую старуху, лежащую на полу за столом, возле кресла. Она лежала лицом вверх, и вставная челюсть, выскочив изо рта, впилась одним зубом старухе в ноздрю. Руки подвернулись пол туловище, и их не было видно, а из-под задравшейся юбки торчали костлявые ноги в белых, грязных шерстяных чулках.

- Сволочь - крикнул я и, подбежав к старухе, ударил ее сапогом по подбородку.

Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел ударить старуху ешё раз, но побоялся, чтобы на теле не остались знаки, а то ешё потом решат, что это я убил её.

Я отошел от старухи, сел на кушетку и закурил трубку. Так прошло минут двадцать. Теперь мне стало ясно, что все равно дело передадут в уголовный розыск и следственная бестолочь обвинит меня в убийстве. Положение выходит серьезное, а тут еще этот удар сапогом.

Я подошел опять к старухе, наклонился и стал рассматривать ее лицо. На подбородке было маленькое темное пятнышко. Нет, придраться нельзя. Мало ли что? Может быть, старуха ещё при жизни стукнулась обо что-нибудь? Я немного успокаиваюсь и начинаю ходить по комнате, куря трубку и обдумывая свое положение.

Я хожу по комнате и начинаю чувствовать голод все сильнее и сильнее. От голода я начинаю даже дрожать. Я ещё раз шарю в шкапике, где хранится у меня провизия, но ничего не нахожу, кроме куска сахара.

Я вынимаю свой бумажник и считаю деньги. Одиннадцать рублей. Значит, я могу купить себе ветчинной колбасы и хлеб и еще останется на табак.

Я поправляю сбившийся за ночь галстук, беру часы, инадеваю куртку, выхожу в коридор, тщательно запираю дверь своей комнаты, кладу ключ себе в карман и выхожу на улицу. Надо раньше всего поесть, тогда мысли будут яснее, и тогда я предприму что-нибудь с этой падалью.

По дороге в магазин мне приходит в голову: не зайти ли мне к Сакердону Михайловичу и не рассказать ли ему все, может быть вместе мы скорее придумаем, что делать. Но я тут же отклоняю эту мысль, потому что некоторые вещи надо делать одному, без свидетелей.

В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил себе полкило сарделек. Табака тоже не было. Из магазина я пошел в булочную.

В булочной было много народу, и в кассе стояла длинная очередь. Я сразу нахмурился, но всё-таки в очередь стал. Очередь подвигалась очень медленно, а потом и вовсе остановилась, потому что у кассы произошел какой-то скандал.

Я делал вид, что ничего не замечаю, и смотрел в сторону молоденькой дамочки, которая стояла в очереди передо мной. Дамочка была, видно, очень любопытной она вытягивала шейку то вправо, то влево и поминутно становилаеь на цыпочки, ичтобы лучше разглядеть, что происходит у кассы. Наконец она повернулась ко мне и спросила:

- Вы не знаете, что там происходит?

- Простите, не знаю, - сказал я как можно суше.

Дамочка повертелась в разные стороны и наконец опять обратилась ко мне:

- Вы не могли бы пойти и выяснить, что там происходит?

- Простите, меня это нисколько не интересует, - сказал я ещё суше.

- Как не интересует? - воскликнула дамочка. - Ведь вы же сами задерживаетесь из-за этого в очереди!

Я ничего не ответил и только слегка поклонился. Дамочка внимательно посмотрела на меня.

- Это, конечно, не мужское дело стоять в очередях за хлебом, - сказала она. - Мне жалко вас, вам приходится тут стоять. Вы, должно быть, холостой?

- Да, холостой! - ответил я, несколько сбитый с толку, но по инерции продолжая отвечать довольно сухо и при этом слегка кланяясь.

Дамочка еще раз осмотрела меня с головы до ног и вдруг, притронувшись пальцем к моему рукаву, сказала:

- давайте я куплю, что вам нужно, а вы подождите меня на улице.

Я совершенно растерялся.

- Благодарю вас,- сказал я.- Это очень мило с вашей стороны, но, право, я мог бы и сам.

- Нет, нет, - сказала дамочка,- ступайте на улицу. Что вы собирались купить?

- Видите ли, - сказал я, - я собирался купить полкило черного хлеба, но только кормового, того, который дешевле. Я его больше люблю.

- Ну, вот и хорошо, - сказала дамочка. - А теперь идите. Я куплю, а потом рассчитаемся.

И она даже слегка подтолкнула меня под локоть.

Я вышел из булочной и встал у самой двери. Весеннее солнце светит мне прямо в лицо. Я закуриваю трубку. Какая милая дамочка! Это теперь так редко. Я стою, жмурюсь от солнца, курю трубку и думаю о милой дамочке. Ведь у неё светлые карие глазки. Просто прелесть какая она хорошенькая!

- Вы курите трубку? - слышу я голос рядом с собой. Милая дамочка протягивает мне хлеб.

- О, бесконечно вам благодарен, - говорю я, беря хлеб.

- А вы курите трубку! Это мне страшно нравится, - говорит милая дамочка.

И между нами происходит следующий разговор:

О н а: Вы, значит, сами ходите за хлебом?

Я: Не только за хлебом; я себе все сам покупаю.

О н а: А где же вы обедаете?

Я: Обыкновенно я сам варю себе обед. А иногла ем в пивной.

О н а: Вы любите пиво? Я: Нет, я больше люблю водку.

О н а: Я тоже люблю водку.

Я: Вы любите водку? Как это хорошо! Я хотел бы когда-нибудь с вами вместе выпить.

О н а: И я тоже хотела бы выпить с вами водки.

Я: Простите, можно вас спросить об одной вещи?

О н а (сильно покраснев): Конечно, спрашивайте.

Я: Хорошо, я спрошу вас. Вы верите в Бога?

О н а (удивленно): В Бога? Да, конечно.

Я: А что вы скажете, если нам сейчас купить водку и пойти ко мне. Я живу тут рядом.

О н а (задорно): Ну что ж, я согласна.

Я: Тогда идемте.

Мы заходим в магазин, и я покупаю пол-литра водки. Больше у меня денег нет, какая-то только мелочь. Мы все время говорим о разных вещах, и вдруг я вспоминаю, что у меня в комнате, на полу, лежит мертвая старуха.

Я оглядываюсь на мою новую знакомую: она стоит у прилавка и рассматривает банки с вареньем. Я осторожно пробираюсь к двери и выхожу из магазина. Как раз против магазина останавливается трамвай. Я вскакиваю в трамвай, даже не посмотрев на его номер. На Михайловской улице я вылезаю и иду к Сакерлону Михайловичу. У меня в руках бутылка с водкой, сардельки и хлеб.

Сакердон Михайлович сам открыл мне двери. Он был в халате, накинутом на голое тело, в русских сапогах с отрезанными голенищами и в меховой с наушниками шапке, но наушники были подняты и завязаны на макушке баном.

- Очень рад, - сказал Сакердон Михайлович, увидя меня.

- Я не оторвал вас от работы? - спросил я.

- Нет, нет,- сказал Сакердон Михайлович. - Я ничего не делал, а просто сидел на полу.

- Видите ли, - сказал я Сакердону Михайловичу ,- я к вам пришел с водкой и закуской. Если вы ничего не имеете против, давайте выпьем.

- Очень хорошо, - сказал Сакердон Михайлойвич. - Вы входите.

Мы прошли в его комнату. Я откупорил бутылку с водкой, а Сакердон Михайлович поставил на стол две рюмки и тарелку с вареным мясом.

- Тут у меня сардельки, - сказал я. - Так как мы булем их есть: сырыми или будем варить?

Мы их поставим варить, - сказал Сакердон Михайлович, - а пока они варятся, мы будем пить волку под варёное мясо. Оно из супа, превосходное вареное мясо!

Сакердон Михаилович поставил на керосинку кастрюлюку, и мы сели пить водку.

Водку пить полезно, - говорил Сакердон Михайлович, наполняя рюмки. - Мечников писал, что водка полезнее хлеба, а хлеб это только солома, которая гниет в наших желудках.

- Ваше здоровие! - сказал я, чокаясь с Сакердоном Михайловичем.

Мы вьпили и закусили хололным мясом.

- Вкусно,- сказал Сакердон Михайлович.

Но в это мгновение в комнате что-то резко шелкнуло.

- Что это.? - спросил я.

Мы сидели молча и прислушивались. Вдруг щелкнуло ещё раз. Сакердон Михайлович вскочил со стула и, подбежав к окну, сорвал занавеску.

- Что вы делаете? - крикнул я.

Но Сакердон Михайлович, не отвечая мне, кинулся к керосинке, схватил занавеской кастрюльку и поставил её на пол.

- Черт побери! - сказал Сакердон Михайлович. - Я забыл в кастрюльку налить волы, а кастрюлька эмалированная, и теперь эмаль отскочила.

- Все понятно, - сказал я, кивая головой.

Мы опять сели за стол.

- Черт с ними, - сказал Сакердон Михайлович, - мы будем есть сардельки сырыми.

- Я страшно есть хочу,- сказал я.

- Кушайте,- сказал Сакердон Михайлович, пододвигая мне сардельки.

Ведь я последний раз ел вчера, с вами в подвальчике, и с тех пор ничего ещё не ел, - сказал я.

- Да, да, да,- сказал Сакерлон Михайлович.

- Я все время писал, - сказал я.

- Черт побери! - утрированно вскричал Сакердон Михайлович. - Приятно видеть перед собой гения.

- Еше бы! - сказал я.

- Много поди наваляли? - спросил Сакердон Михайлович.

- Да, сказал я, - исписал пропасть бумаги.

- За гения наших дней, - сказал Сакердон Михайлович, полнимая рюмку.

Мы выпили, Сакердон Михайлович ел вареное мясо, а я - сардльки. Съев четыре сардельки, я закурил трубку и сказал:

- Вы знаете, я ведь к вам пришел, спасаясь от преследования.

- Кто же вас преследовал? - спросил Сакердон Михайлович.

- Дама, - сказал я. Но так как Сакердон Михайлович ничего меня не спросил, а только молча налил в рюмки водку, то я продолжал:

- Я с ней познакомился в булочной и сразу влюбился.

- Хороша? - спросил Сакердон Михайлович.

- Да, - сказал я, - в моем вкусе.

Мы, выпили, и я продолжал:

- Она согласилась идти ко мне пить водку. Мы зашли в магазин, но из магазина мне пришлось потихоньку удрать.

- Не хватило денег? - спросил Сакердон Михайлович.

- Нет, денег хватило в обрез,- сказал я,- но я вспомнил, что не могу пустить ее в свою комнату.

- Что же, у вас в комнате была другая дама? - спросил Сакердон Михайлович.

- Да, если хотите, у меня в комнате находится другая дама, - сказал я, улыбаясь. - Теперь я никого к себе в комнату не могу пустить.

- Женитесь. Будете приглашать меня к обеду, - сказал Сакердон Михайлович.

- Нет,- сказал я, фыркая от смеха. - На этой даме я не женюсь.

- Ну, тогда женитесь на той, которая из булочной, - сказал Сакердон Михайлович.

- Да что вы все хотите меня женить? - сказал я.

- А что же? - сказал Сакердон Михайлович, наполняя рюмки. - За ваши успехи!

Мы выпили. Видно, водка начала оказывать на нас свое действие. Сакердон Михайлович снял свою меховую с наушниками шапку и швырнул ее на кровать. Я встал и прошелся по комнате, ощущая уже некоторое головокружение.

- Как вы относитесь к покойникам? - спросил я Сакердона Михайловича.

- Совершенно отрицательно, - сказал Сакердон Михайлович. - Я их боюсь.

- Да, я тоже терпеть не могу покойников, - сказал я. - Подвернись мне покойник, и не будь он мне родственником, я бы, должно быть, пнул бы его ногой.

- Не надо лягать мертвецов, - сказал Сакердон Михайлович.

- А я бы пнул его сапогом прямо в морду,- сказал я.- Терпеть не могу покойников и детей.

- Да, дети - гадость,- согласился Сакердон Михайлович.

- А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? - спросил я.

- Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники все-таки не врываются в нашу жизнь,- сказал Сакердон Михайлович.

- Врываются! - крикнул я и сейчас же замолчал.

Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на меня.

- Хотите еще водки? - спросил он.

- Нет, - сказал я, но, спохватившись, прибавил: - Нет, спасибо, я больше не хочу.

Я подошел и сел опять за стол. Некоторое время мы молчим. - Я хочу спросить вас, - говорю я наконец. - Вы веруете в Бога?

У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная морщина, и он говорит:

- Есть неприличные поступки. Неприлично спросить у человека пятьдесят рублей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман двести. Его дело: дать вам деньги или отказать; и самый удобный и приятный способ отказа - это соврать, что денег нет. Вы же видели, что у того человека деньги есть, и тем самым лишили его возможности вам просто и приятно отказать. Вы лишили его права выбора, а это свинство. Это неприличный и бестактный поступок. И спросить человека: «Веруете ли вы в Бога?» - тоже поступок бестактный и неприличный.

- Ну,- сказал я, - тут уж нет ничего обшего.

- А я и не сравниваю,- сказал Сакердон Михайлович.

- Ну, хорошо,- сказал я,- оставим это. Извините только меня, что я задал вам такой неприличный и бестактный вопрос.

- Пожалуйста,- сказал Сакердон Михайлович. - Ведь я просто отказался отвечать вам.

- Я бы тоже не ответил, - сказал я,- да только по другой причине.

- По какой же? - вяло спросил Сакердон Михайлович.

- Видите ли, - сказал я,- по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.

- Значит, те, что желают не верить, уже во что-то верят? - сказал Сакердон Михайлович. - А те, что желают верить, уже заранее не верят ни во что?

- Может быть, и так,- сказал я.- Не знаю.

- А верят или не верят во что? в Бога? - спросил Сакердон Михайлович.

- Нет,- сказал я,- в бессмертие.

- Тогда почему же вы спросили меня, верую ли я в Бога?

- Да просто потому, что спросить: «Верите ли вы в бессмертие?» - звучит как-то глупо,- сказал я Сакердону Михайловичу и встал.

- Вы что, уходите? - спросил меня Сакердон Михайлович.

- Да,- сказал я,- мне пора.

- А что же водка? - сказал Сакердон Михайлович.- Ведь и осталось-то всего по рюмке.

- Ну, давайте допьем,- сказал я.

Мы допили водку и закусили остатками вареного мяса.

- А теперь я должен идти,- сказал я.

- До свидания, - сказал Сакердон Михайлович, провожая меня через кухню на лестницу.- Спасибо за угощение.

- Спасибо вам,- сказал я,- до свидания.

И я ушел.

Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола, закинул на шкап пустую водочную бутылку, надел опять на голову свою меховую с наушниками шапку и сел пол окном на пол. Руки Сакердон Михайлович заложил за спину, и их не было видно. А из-под задравшегося халата торчали голые костлявые ноги, обутые в русские сапоги с отрезанными голенищами.